没 (sketch)


Я шёл по длинному коридору, стараясь не задевать людей, которые, казалось, совсем меня не замечали. Одинаково белоснежные, последовательно пронумерованные двери проносились мимо расплывчатыми очертаниями, я лишь успевал выхватывать взглядом их номера, ища один-единственный.

Не могу вспомнить, как оказался здесь.
Странно.
Я помню первый этаж с начищенным до блеска кафелем, который неприятно рябил в глазах тёмными швами плиточного цемента. Я поднимался вверх по белоснежной лестнице, раздражающей глаза своей мнимой стерильностью, в обход регистратуры, ненужных людей и лишних вопросов, как будто заранее знал, куда идти, подниматься, сворачивать, петляя по одинаково ненавистным одноцветным коридорам.

Словно в неосознанном сновидении, я никак не мог поднять к лицу свои руки или же опустить взгляд вниз, чтобы увидеть их, когда открывал одну из многочисленных дверей, просигналившую мне издалека приглушённым свечением.

Вначале я не узнал того, кто находился за дверью. Я помню его глаза открытыми, смеющимися, порой грустными и даже обиженными. Я помню десятки эмоций, сменяющих друг друга в этом взгляде, ныне скрытом под опущенными веками, и на этом лице, частично спрятанном под кислородной маской. Я помню его живым, и даже в те минуты, когда он считал себя мёртвым, ненастоящим, пластиковым, он говорил со мной, слышал, мог видеть и чувствовать, как я беру его за руку, не желая отпускать в пустоту.

Он обещал быть рядом.

Эти слова, как и все наши разговоры, как его жизнь, его дыхание, всё то, что было столь важно, ускользали меж пальцев, а я не мог ничего сделать, ненавидя себя, его и этот вездесущий белый цвет, монотонно бьющий по глазам и в самое сердце. Оголённое сердце. Беззащитный, жизненно важный орган, незримо истекающий кровью в открытой нараспашку грудной клетке.

В моих глазах расплывалась тонкая непрерывная линия, отобразившаяся на мониторе вместе с последним коротким выдохом. 
Его выдохом. Моим выдохом. 
Наши сердца, бившиеся в унисон в моменты близости, в тот день остановились одновременно.